Миндаль и стальные магистрали: Латрунский выступ of Feb 17, 2026

Весь парк Канада занимает территорию Латрунсконо выступа — это стратегически важный участок территории, который образовался в результате боевых действий Войны за независимость Израиля (1948 год) и последующих соглашений о прекращении огня. Сегодня здесь цветёт миндаль тихо и красиво, но так здесь только с конца 60 годов 20 века.

Латрун расположен на холме в долине Аялон, который доминирует над главной дорогой из Тель-Авива в Иерусалим. Тот, кто контролировал Латрун, фактически контролировал снабжение Иерусалима. В 1940-х годах британцы построили там мощный форт полиции (форт Тегарт). 14 мая 1948 года, когда британские войска покинули Палестину, форт Латрун захватили части Иорданского Арабского легиона. Они установили блокаду дороги на Иерусалим, что поставило 100 000 еврейских жителей города под угрозу голодной смерти. С мая по июль 1948 года израильские силы предприняли пять (по некоторым источникам шесть) крупных атак на Латрун (операции «Бин-Нун А», «Бин-Нун Б», «Йорам» и др.) В этих боях участвовала новообразованная 7-я бригада и подразделения «Александрони». Несмотря на тяжелые потери (среди нападавших было много репатриантов, едва сошедших с кораблей), израильтянам не удалось выбить иорданцев из форта. В одной из таких атак был тяжело ранен будущий премьер-министр Израиля Ариэль Шарон.

Поскольку Латрун взять не удалось, а Иерусалим нуждался в продовольствии и оружии, израильтяне в обход выступа проложили временную дорогу через горы — так называемый «Бирманский тракт». Это позволило снять осаду с города, не захватывая сам Латрун. В 1949 году между Израилем и Иорданией было подписано соглашение на Родосе. Граница («Зеленая черта») была проведена так, что Латрун остался под контролем Иордании, образуя своеобразный выступ вглубь израильской территории. Вокруг выступа была установлена широкая нейтральная полоса (no-man's land), где не должно было быть ничьих войск.

Латрунский выступ существовал до Шестидневной войны 1967 года. В первый же день боев на этом направлении Армия обороны Израиля захватила Латрун за несколько часов. С тех пор территория находится под контролем Израиля, а старая дорога на Иерусалим (шоссе №1) была спрямлена и открыта для движения. Интересный факт: Сегодня в бывшем иорданском форте находится Яд ле-Ширьон — один из крупнейших в мире музеев бронетанковых войск.

В этом месте есть брешь в заграждении и мы попалаем из парка Канада (Латрунский выступ) в бывшую буферную зону. Она сегодня принадлежит кибуцу. Ситуация с Шаалавим (Sha'alvim) и «нейтральной полосой» (No-Man's Land) очень интересная и исторически значимая. Сам кибуц (жилые дома) не стоит в нейтральной полосе, но его поля и миндальные сады частично заходят на территорию, которая до 1967 года официально была «ничейной землей».

Кибуц Шаалавим был основан в 1951 году прямо на «Зеленой черте» (границе 1949 года). Жилые постройки находятся на территории Израиля, но буквально в нескольких сотнях метров от бывшей границы с Иорданией. В те годы это было крайне опасное место: кибуц фактически был форпостом, который часто подвергался обстрелам.

Самое интересное происходило не в самом поселке, а на полях вокруг него. Между израильскими и иорданскими позициями в районе Латруна существовала буферная зона (тот самый No-Man's Land) площадью около 46 кв. км. Иордания и Израиль постоянно спорили, кто имеет право обрабатывать эту плодородную землю в долине Аялон. В 1965 году произошел знаменитый инцидент, известный как «Война тракторов». Иорданцы попытались начать вспашку в нейтральной зоне. В ответ кибуцники Шаалавим вывели свои тракторы, чтобы «застолбить» землю. Дошло до того, что израильский раввин (Шломо Горен) разрешил кибуцникам пахать даже в шаббат, аргументируя это тем, что защита государственных границ и земель — это вопрос безопасности (Пикуах Нефеш), который важнее соблюдения субботы.

После 1967 года, когда Израиль взял под контроль весь Латрунский выступ, нейтральная полоса перестала существовать де-факто. Большая часть земель в этой зоне была передана близлежащим поселениям для сельского хозяйства. Значительная часть миндальных плантаций и виноградников, которые вы видите сегодня, проезжая мимо Шаалавим или Ноф-Аялон в сторону Латрунского монастыря, — это как раз те самые земли, которые когда-то были «ничейными».

В кибуце Шаалавим (Sha'alvim), который находится непосредственно у Латрунского выступа, выращивают миндаль. Более того, это одно из их основных направлений сельского хозяйства. Сельскохозяйственные угодья Шаалавим и соседнего Ноф-Аялон включают обширные миндальные сады. В этом районе (долина Аялон) климат и почва идеально подходят для этой культуры. В конце января и феврале окрестности Латруна и Шаалавим становятся очень популярными среди туристов и фотографов именно благодаря массовому цветению миндальных деревьев, которые покрывают холмы нежно-белым и розовым цветом. В израильском сельском хозяйстве, включая этот район, часто используют израильские самоопыляемые сорта (например, «Матан»), которые были разработаны в Институте Волкани для повышения урожайности в условиях местного климата. Помимо миндаля, хозяйство Шаалавим также занимается выращиванием пшеницы, хлопка и винограда, но миндаль — их своеобразная «визитная карточка» в зимне-весенний период.

Большинство традиционных сортов миндаля (например, знаменитый калифорнийский «Нонпарель») — перекрестноопыляемые. Это значит, что если вы посадите целый сад только одного сорта, плодов не будет. Пыльца с одного дерева «Нонпарель» не может оплодотворить цветок другого дерева того же сорта. Фермерам приходится сажать ряды разных сортов в шахматном порядке, чтобы они опыляли друг друга. Самоопыляемый сорт (такой как израильский «Матан», который часто встречается в районе Шаалавим) имеет цветки, которые принимают свою собственную пыльцу. Пыльца с тычинок попадает на пестик того же самого цветка (или соседнего на том же дереве) и успешно его оплодотворяет. Для сельского хозяйства в Израиле это дает огромные преимущества: Обычному миндалю нужны целые армии пчел, чтобы переносить пыльцу с одного сорта на другой. Если в период цветения холодно или ветрено и пчелы «сидят дома», урожая не будет. Самоопыляемому сорту достаточно легкого ветра, чтобы пыльца осыпалась внутри цветка. Можно засадить всё поле одним самым лучшим и урожайным сортом, не тратя место на «деревья-опылители», которые могут давать меньше прибыли. Все деревья в саду созревают одновременно, что упрощает механическую уборку (когда трактор трясет дерево, чтобы орехи падали). Израиль (институт Волкани) является мировым лидером в выведении таких сортов. Сорт «Матан» (Matan), названный в честь исследователя Матана Хоффмана, стал революцией. Он не только самоопыляемый, но и дает очень крупные, сладкие орехи с мягкой скорлупой.

Под ногами — рыхлая земля, которая веками впитывала историю этого края. То, что кажется простым мусором, на самом деле является фрагментами «бытового кода» людей, живших здесь полторы тысячи лет назад. История появления этих черепков началась задолго до того, как здесь появились современные тракторы. В древности люди не просто выбрасывали битые горшки — они были практичны. Осколки керамики смешивались с бытовыми отходами и вывозились на поля в качестве удобрения. Со временем дожди и эрозия вымывали эти свидетельства прошлого из культурных слоев окрестных холмов (телей), бережно перенося их прямо туда, где сегодня, в бывшей «нейтральной полосе», цветут миндальные деревья.

Два небольших фрагмента могут воссоздать целую картину жизни византийского поселения: Фрагмент с глубоким рифлением (ribbing) — это часть большой «палестинской амфоры». В IV–VII веках н.э. такие сосуды были повсюду. Рифление делало их прочными, но легкими, позволяя перевозить в них вино, оливковое масло или зерно из местных монастырей и ферм прямиком к портам побережья. Другой осколок — массивный, отогнутый наружу венчик — служил краем кухонного горшка. Его глина хранит секреты древних мастеров: в нее специально добавляли мелкую известь, чтобы сосуд не треснул на открытом огне. Глядя на него, легко представить, как 1500 лет назад в таком горшке варился ужин для семьи фермера или торговца.

Эти находки — не просто камни. Они подтверждают, что в Позднеримский и Византийский периоды район Шаалавим был центром процветающей жизни. Долина Аялон всегда была местом пересечения торговых путей, и даже самая обычная «бытовуха» доказывает: здесь умели работать, торговать и ценить плоды своей земли. Сегодня, когда ты держишь эти кусочки глины, ты буквально прикасаешься к повседневности тех, кто ходил по этой же земле за полтора тысячелетия до нас.

Почему одни деревья кажутся белоснежными, а другие — нежно-розовыми?

Разные сорта миндаля имеют разный генетический «дресс-код». Белые цветы: Характерны для многих классических и коммерческих сортов. Например, популярный в Израиле сорт «Нонпарель» цветет преимущественно белым цветом. Розовые цветы: Часто встречаются у сортов с более выраженным «диким» генетическим прошлым или у специфических гибридов. Израильский самоопыляемый сорт «Матан», который часто выращивают в районе Латруна, может иметь розоватый оттенок, особенно в начале цветения.

Интересно, что один и тот же цветок может менять окраску в течение своей короткой жизни: Свежий цветок: Когда бутон только раскрывается, он часто имеет насыщенный розовый цвет. Это сигнал для насекомых, что нектара и пыльцы внутри много. Зрелый цветок: По мере того как цветок опыляется и стареет, пигменты (антоцианы) разрушаются или вымываются, и лепестки становятся чисто белыми. Если вы видите дерево, которое выглядит «пестрым», значит, на нем есть и только что раскрывшиеся, и уже увядающие цветы.

Цвет миндаля может зависеть от погоды в конкретный сезон: Если зима была достаточно холодной, а весна началась резко, концентрация розового пигмента в лепестках может быть выше.

Если вы гуляете по склонам холмов возле Шаалавим (на тех самых землях «нейтральной полосы»), вы можете встретить дикий миндаль (Prunus dulcis). Дикие деревья часто цветут гораздо более ярким, почти малиновым или насыщенно-розовым цветом по сравнению с «бледными» культурными собратьями в ровных рядах плантаций. Совет для фотографов: Самые розовые кадры получаются в самом начале сезона (конец января — начало февраля), когда большинство бутонов только открылись. Сейчас, в середине-конце февраля, сады постепенно становятся более белыми.

В районе Латруна растительность — это не случайный набор кустов, а живой архив. По ним можно определить, где проходила «Зелёная черта» (граница 1949 года) и где когда-то кипела жизнь. Кактус Опунция (Цабар): Живой забор Если ты видишь стену из кактусов, ты стоишь на месте старой границы или бывшей деревни. В долине Аялон опунцию веками использовали как «колючую проволоку» прошлого. Ею обсаживали загоны для скота и границы частных владений.После 1967 года многие дома были разрушены, но кактусы выжили. Сегодня они — самые точные маркеры местоположения арабских деревень, существовавших здесь до формирования выступа. Дикий миндаль: Предвестник весны и символ запустения Тонкие, розоватые ветви, рядом с кактусами, — это дикий или одичавший миндаль. В отличие от идеально ровных рядов в садах кибуца Шаалавим, одинокие деревья на склонах указывают на старые террасные сады. Дикий миндаль часто растёт там, где почву давно не пахали — например, на тех самых участках No-Man's Land, которые десятилетиями оставались нетронутыми из-за минных полей или политических споров. Дуб таворский: Коренной житель Этот дуб — «хозяин» долины. Его мощные, зазубренные листья говорят о том, что эта земля когда-то была густым редколесьем. Крупные дубы часто служили ориентирами на местности. На границе Латрунского выступа одинокие старые дубы часто использовались снайперами и наблюдателями обеих сторон как точки обзора. Если видишь старый дуб, который явно выше и шире остальных, скорее всего, под ним проходила древняя дорога. Пушистые зеленые заросли спаржи и «шапки» эфедры на деревьях — это лучшие маскировщики. Эти растения обожают заброшенные каменные кладки и руины. Они заплетают остатки стен, делая их невидимыми издалека. Густые «бороды» эфедры на деревьях создают отличную визуальную преграду. В годы существования выступа такие заросли могли скрывать позиции или тропы, по которым передвигались люди в нейтральной зоне.

Ты идешь по краю поля кибуца Шаалавим. Слева — ровные, ухоженные ряды миндаля, символ современного Израиля и его тяги к точности. Но стоит сделать шаг в сторону забора с колючей проволокой, как ландшафт меняется. Здесь начинается территория, которая долгие годы была «ничьей». Огромные кактусы-сабры стоят как безмолвные пограничники, обозначая линии старых межей. Между их мясистыми листьями пробивается дикий миндаль — он цветет ярче и розовее своих «домашних» собратьев, словно напоминая о буйном характере этой земли. Прямо над ними возвышается таворский дуб. Его молодая листва светится на солнце, а корни уходят глубоко в землю, где еще лежат осколки византийских амфор. Эти черепки когда-то вывозили сюда с мусором для удобрения полей, и теперь эрозия вымывает их прямо к твоим ногам. Здесь нет тишины — здесь говорит сама природа. Каждый куст колючей спаржи и каждое дерево эфедры — это часть большой мозаики Латрунского выступа, где война, сельское хозяйство и древняя история переплелись в один тугой узел.

Эти места были окраиной арабской деревни Имвас. После установления власти Османской империи в XVI веке, Имвас (Амвас) был включен в состав нахии (района) Рамлы. Согласно дефтерам (налоговым реестрам) 1596 года, в деревне проживало 45 мусульманских семей. Основной доход казны составляли налоги на пшеницу, ячмень, фруктовые деревья, коз и ульи. Деревня находилась в ведении Иерусалимского санджака. В отличие от византийского периода, она утратила статус города, став типичным феллахским (крестьянским) поселением. К середине 1800-х годов французский исследователь Виктор Грин описывает Имвас как деревню с населением около 800–1000 человек. В это время фиксируется наличие двух мусульманских святынь (макамов) и использование камней древних церквей для строительства жилых домов. В 1878 году монахини-кармелитки выкупили участок с руинами византийского храма, что положило начало современным археологическим исследованиям.

В ноябре-декабре 1917 года район Латруна стал ареной боевых действий между наступающими силами Египетского экспедиционного корпуса (Британская империя) и частями 7-й и 8-й армий Османской империи. Имвас был занят британскими войсками в ходе общего наступления на Иерусалим.

С установлением Гражданской администрации мандата в 1920 году, Имвас начал интенсивно развиваться благодаря своему расположению на главной артерии Яффо — Иерусалим. Перепись 1922 года: Зафиксировано 824 жителя (все мусульмане) Перепись 1931 года: Население выросло до 1029 человек, количество жилых домов достигло 224. В деревне функционировала начальная школа для мальчиков (основана еще при османах, расширена британцами) и мечеть. Экономика была полностью аграрной, с акцентом на зерно и оливковое масло. К концу мандатного периода Имвас являлся одной из ключевых деревень Латрунского анклава, что предопределило его стратегическую роль в войне 1948 года.

Оливковые рощи были основой экономики и социального уклада Имваса на протяжении веков. Согласно британской статистике 1945 года, под плантации было отведено более 600 дунамов земли. Рощи не только давали урожай, но и служили естественным маркером границ частных владений. Сбор урожая («джада») начинался осенью и был коллективным процессом. В Имвасе использовались каменные прессы. Оливки сначала дробились тяжелым круглым камнем, а затем полученную массу (пульпу) помещали в плетеные корзины и подвергали давлению. В основном выращивали сорт «Набали» (Nabah), который ценился за высокую маслянистость и устойчивость к засухе.

Благодаря расположению деревни на главном тракте между прибрежной равниной и Иерусалимом, Имвас был важным торговым хабом. Значительная часть масла уходила в Иерусалим (Эль-Кудс) и Яффо. Низкосортное масло (второго отжима) продавалось на мыловаренные мануфактуры в Наблус (Шхем). Из-за статуса библейского Эммауса, масло из Имваса часто покупали паломники как «священный» продукт с исторической земли. В османский период расчеты часто велись натурой (часть масла отдавалась государству в качестве налога — «ушр»). В британский период масло продавалось за палестинские фунты. Цена зависела от качества («первый холодный отжим» стоил значительно дороже) и объема урожая в конкретный год. Оливковое дерево считалось «вакуфным» (благословенным) имуществом. Старые деревья, которые видны на снимках, часто принадлежали не одному человеку, а целым семейным кланам («хамулам»), и доход от них делился между всеми членами семьи. Деревья высажены на определенном расстоянии друг от друга — это позволяло крестьянам в период османского и британского правления использовать пространство между ними для выращивания зерновых (интеркроппинг), пока деревья были молодыми.

В 1948 году Имвас, наряду с соседними деревнями Яло и Бейт-Нуба, занимал стратегически важное положение в «Латрунском выступе». Деревня находилась непосредственно над главной дорогой на Иерусалим. Из-за этого она стала ключевым опорным пунктом для арабских сил (Арабского легиона Иордании и местных ополченцев), которые блокировали снабжение еврейского Иерусалима. В мае и июне 1948 года Армия обороны Израиля предприняла несколько попыток захвата Латруна (операции «Биньямин», «Бен-Нун»), но Имвас остался под контролем Иордании.

После подписания соглашений о прекращении огня Имвас оказался внутри иорданской территории, в нескольких сотнях метров от границы («Зеленой черты»). В этот период деревня считалась «проблемной» с точки зрения безопасности Израиля. Из района Имваса и Латруна периодически происходили проникновения («инфильтрация») на израильскую территорию — как с целью кражи сельхозпродукции, так и для совершения диверсий. В деревне и вокруг неё находились позиции иорданской армии, которые контролировали подступы к шоссе №1. Для израильского военного руководства Латрунский выступ (и Имвас как его часть) представлял постоянную угрозу из-за возможности перерезать сообщение с Иерусалимом в любой момент. В ходе Шестидневной войны деревня была занята без значительного сопротивления со стороны гражданских лиц, так как основные иорданские силы отступили. Однако решение о полном сносе деревни сразу после боя (вместе с Яло и Бейт-Нубой) часто объясняется именно «стратегической враждебностью» этой точки: целью было исключить возвращение жителей и создание условий для постоянного контроля Израиля над этим узким участком дороги.

Перед началом Шестидневной войны Израиль опасался, что иорданская артиллерия или египетские коммандос используют Латрунский выступ для удара по Тель-Авиву или полного отрезания Иерусалима. 6 июня 1967 года в этом районе действительно находилось элитное подразделение египетских коммандос (около 100 человек), которые планировали атаковать израильские авиабазы (Лод, Тель-Ноф). В ходе боев 6–7 июня 1967 года египетские солдаты укрывались на полях вокруг кибуца Нахшон и соседних деревень. Около 80 египетских солдат погибли в этом районе и были захоронены в общей могиле (которая сейчас находится под парковкой Мини-Израиля).

Именно эта враждебность (возможность в любой момент перекрыть главную дорогу страны) привела к тому, что после захвата выступа израильское руководство приняло решение не просто занять деревню, а полностью ликвидировать её строения, чтобы предотвратить возвращение жителей в эту критическую зону.

Снос Имваса и соседних деревень (Яло и Бейт-Нуба) начался практически сразу после их захвата в ходе Шестидневной войны, 6 июня 1967 года. Решение было принято военным командованием (в частности, упоминается приказ генерала Ицхака Рабина) с целью устранения «Латрунского выступа» как постоянной угрозы дороге на Иерусалим. Солдаты заходили в дома и приказывали жителям немедленно собраться и покинуть деревню. Людям давали очень короткое время на сборы — от нескольких минут до часа. Основная масса жителей Имваса была направлена в сторону Рамаллы и Иордании. Многие уходили пешком через холмы под конвоем или наблюдением израильских сил. Сразу после того как деревня была очищена от жителей, туда вошли инженерные части с тяжелыми бульдозерами. В Имвасе было снесено практически всё: жилые дома, школа и общественные постройки. Сохранились лишь некоторые древние руины византийского и крестоносного периодов, а также кладбища, которые бульдозеры не тронули. В первые дни и недели некоторые жители пытались вернуться за оставленным имуществом или чтобы проверить свои дома, но район был объявлен закрытой военной зоной. Чтобы окончательно закрепить статус этой территории и предотвратить юридические попытки восстановления деревень, в начале 1970-х годов здесь был заложен «Парк Канада». Оливковые рощи были частично сохранены от старой деревни, а пространство между ними засажено новыми лесами.

На мусульманском кладбище бывшей деревни Имвас находится примечательное сооружение — Макам шейха Муаллы (или шейха Муалли). Это одно из немногих строений деревни, которое не было снесено бульдозерами в 1967 году. Религиозные объекты и кладбища израильские инженерные части старались не трогать. Кто такой шейх Муалла? В народной традиции жителей Имваса шейх Муалла считался местным святым покровителем. Его имя часто связывают с периодом арабского завоевания Палестины (VII век), однако само здание макама значительно моложе и относится к позднеосманскому периоду. До 1967 года жители деревни приходили сюда для молитв о дожде, исцелении или в поисках заступничества. Вокруг макама и по сей день можно увидеть могилы жителей деревни разных периодов.

Хотя макам посвящен конкретному шейху, всё кладбище Имваса неразрывно связано с памятью о великой эпидемии 639 года н. э. («Таун Амвас»). Считается, что где-то в этой земле захоронены тысячи воинов ислама, погибших от болезни, включая сподвижников пророка Мухаммеда. Это придает всему участку статус священного места для мусульман.

Судя по арабской каллиграфии на камне, это захоронение человека по имени Абд аль-Азиз аль-Гуль (عبد العزيز الغولة). «Покойный Хадж Абд аль-Азиз аль-Гуль» (المرحوم الحاج عبد العزيز الغولة). Титул «Хадж» указывает на то, что он совершил паломничество в Мекку.

Фамилия Аль-Гуль была одной из известных и уважаемых семейных ветвей (хамул) в деревне Имвас до её разрушения в 1967 году. Кладбище, на котором стоит этот памятник, — это одно из немногих физических свидетельств существования общины, которое сохранилось на территории современного Парка Канада. Как мы обсуждали ранее, при сносе деревни израильские инженерные части намеренно не трогали кладбища и религиозные объекты, из уважения к местам захоронений.

Семья Аль-Гуль (al-Ghoul) была одной из значимых ветвей (хамул) в деревне Имвас до её разрушения в 1967 году. Как и большинство жителей Имваса, семья Аль-Гуль занималась сельским хозяйством. Им принадлежали участки оливковых рощ. Производство масла: Семья участвовала в коллективном цикле сбора и переработки оливок, поставляя масло на рынки Иерусалима и Рамлы. В июне 1967 года семья Аль-Гуль, как и остальные 2000 жителей Имваса, была вынуждена покинуть свои дома в течение нескольких часов. После разрушения деревни большинство представителей этой семьи оказались в лагерях беженцев на Западном берегу (например, в районе Рамаллы) или перебрались в Иорданию. Кладбище, на котором это надгробие, остается единственным местом в Парке Канада, куда бывшим жителям и их потомкам иногда разрешают приходить для поминовения предков.

Рядом со старыми оливами видны деревья с ажурной, ярко-зеленой листвой. Это Робиния ложноакациевая (Robinia pseudoacacia), которую в Израиле часто называют просто «акацией» (хотя ботанически это разные роды). В отличие от древних олив, которые остались от садов Имваса, робинии были высажены здесь уже после 1967 года, когда на месте разрушенной деревни создавали Парк Канада. Их высаживали специально рядом с зонами отдыха и столами для пикников, потому что они быстро растут и создают густую, приятную тень в жаркие месяцы. Сегодня в парке наблюдается четкое разделение: * Оливы и кактусы-сабры — это немые свидетели арабской деревни и её аграрного прошлого. * Робинии и сосны — это элементы современного израильского лесоразведения, которые превратили руины в рекреационную зону. Интересно, что робиния — это «пионерное» дерево. Она очень вынослива и способна расти на бедных, каменистых почвах, которые остались здесь после сноса построек. Своими корнями она помогает укреплять грунт на склонах, где когда-то стояли дома Имваса.

Парк Канада (официальное название — Парк Аялон) был создан в начале 1970-х годов на месте разрушенных деревень Имвас, Яло и Бейт-Нуба. Проект стал одним из самых масштабных примеров преобразования ландшафта в истории современного Израиля. Созданием парка занимался Еврейский национальный фонд (Керен Каемет ле-Исраэль, ККЛ) — организация, отвечающая за лесоразведение и освоение земель в Израиле. Основное финансирование поступило от еврейской общины Канады. Сбор средств велся через канадское отделение ККЛ под лозунгом восстановления и озеленения страны. Целью было не только создать зону отдыха, но и стратегически закрепить израильский контроль над Латрунским выступом, чтобы исключить возможность воссоздания арабских поселений на этом критически важном участке дороги в Иерусалим.

Проект парка неоднократно становился предметом споров. Канадские активисты и правозащитные группы (такие как Zochrot) указывали на то, что парк «скрывает» историю разрушенных деревень под слоем леса. В ответ на это ККЛ со временем установил в некоторых частях парка информационные таблички, упоминающие исторические объекты, включая Эммаус Никополис. В мае 2025 года в этом районе вспыхнули крупные лесные пожары, охватившие десятки гектаров. Из-за сильного ветра огонь быстро распространялся по сухой хвое сосен и подступал к трассе №1. Следственные органы Израиля (Пожарная охрана и полиция) классифицировали значительную часть этих возгораний как националистические поджоги. Выбор времени (День Независимости) и места (Латрунский выступ) рассматривался как преднамеренная акция, направленная на дестабилизацию ситуации и уничтожение символического «израильского леса» на месте бывших деревень. Пожары повредили не только сосновые посадки ККЛ, но и старые оливковые рощи, которые мы обсуждали. Оливы, благодаря своей плотной древесине, часто выживают в низовых пожарах, но молодая поросль и исторические террасы сильно пострадали. Поджоги в этом месте часто интерпретируются как форма «борьбы за ландшафт» — попытка уничтожить насаждения, которые, по мнению протестующих, скрывают следы Имваса и других деревень. В ответ на эти события в 2025–2026 годах были усилены меры безопасности в парке, включая установку дополнительных камер наблюдения и использование беспилотников для раннего обнаружения очагов огня.

Мы стоим перед входом в Эммаус-Никополис. Здесь хорошо видно, как древний известняк руин контрастирует с аккуратными арками монастыря на заднем плане.

Сразу за массивными каменными блоками входа открывается панорама, где архитектура говорит громче документов. Крупные, грубо отесанные камни на переднем плане — это основание южной апсиды великой базилики V века. В те времена этот храм был одним из крупнейших в Палестине, символизируя статус Никополиса как «Города Победы». Если присмотреться к кладке чуть выше, можно заметить более мелкие камни и характерные узкие проемы. Это следы крестоносцев XII века. Они не стали восстанавливать весь византийский гигант, а встроили свою церковь прямо в его центральный неф, превратив святыню в полукрепость. Светлое здание с аркадами на заднем плане — это современный монастырь, построенный в конце XIX века на деньги французских католиков. Его возвели после того, как монахиня Мариам Бауарди опознала это место как библейский Эммаус. Слева от нас остаются мозаики с изображением птиц и растений, а за ними через металлические ступеньки — алтарная часть, где на протяжении 1500 лет преломляли хлеб.

Этот комплекс интересен тем, что он не был затронут военными событиями в 1967 году. Когда бульдозеры ровняли дома арабской деревни Имвас всего в паре сотен метров отсюда, здесь стояла тишина. Солдаты имели четкий приказ: археологическую зону и монастырь не трогать. На фото также заметны высокие кипарисы и пальмы. В 2025 году, когда после поджогов лесные пожары охватили Латрунский выступ, огонь подошел вплотную к этим стенам. Сосны в Парке Канада горели как спички, но каменные стены Никополиса и влажная почва монастырского сада послужили естественным барьером, защитившим руины от уничтожения.

Центральная апсида и само возникновение этой церкви неразрывно связаны с историей превращения библейского поселения в римско-византийский город. В III веке н. э. (221 год) поселение Эммаус получило статус города и новое название — Никополис («Город Победы»). Это произошло благодаря Юлию Африкану, христианскому писателю, который возглавил посольство к императору Гелиогабалу. Юлий Африкан родился в Иерусалиме или самом Эммаусе. Для него это была «малая родина», процветание которой было делом чести. Он был лично знаком с императором Гелиогабалом (Элагабалом) и пользовался его доверием. В Римской империи такие вопросы, как статус города, решались не через бюрократию, а через личное заступничество перед императором. Юлий Африкан был настолько уважаем, что император позже поручил ему спроектировать и построить публичную библиотеку в Пантеоне в Риме. Именно этот высокий статус позволил ему «выбить» для Эммауса-Никополиса право на чеканку собственной монеты, что было высшим признаком городского суверенитета в ту эпоху.

Церковь здесь возникла в византийское время (V век) по двум причинам: Византийцы были убеждены, что это именно тот Эммаус, где воскресший Иисус явился ученикам. Строительство храма на месте значимого евангельского события было стандартом того времени. Будучи важным центром римского времени Никополис стал важным административным и религиозным центром Византийской империи, резиденцией епископа, что требовало возведения кафедрального собора соответствующего масштаба.

Мозаичные полы Эммауса-Никополиса датируются V–VI веками и выполнены в классическом византийском стиле. Они хранятся в музее при монастыре. На полах изображены сложные геометрические узоры, растения и птицы. Эти изображения типичны для того времени и символизировали райский сад. Редкая находка: В одной из частей храма был обнаружен фрагмент мозаики с изображением креста. Это большая редкость, так как в 427 году императоры Феодосий II и Валентиниан III издали эдикт, запрещающий изображать кресты на полах, чтобы на символ веры не наступали ногами. Наличие креста на полу позволяет ученым с высокой точностью датировать этот слой мозаики периодом до 427 года, что делает её одним из древнейших христианских памятников региона.

Несмотря на то, что в наши дни храм официально является археологическим памятником, это «живое» место. Территория принадлежит Католической церкви, и сегодня здесь несет служение община «Блаженств» (Communauté des Béatitudes). Под открытым небом, прямо среди древних камней или в специально оборудованной части руин, регулярно проводятся литургии. Особенные службы проходят здесь в пасхальный период, когда паломники совершают шествие «в Эммаус». Для верующих преломление хлеба среди этих руин является прямым подражанием евангельскому сюжету.

Маленький квадратный вход в скале — это типичная еврейская гробница периода Второго Храма. До того, как здесь возник Эммаус и тем долее до того как он стал называться Никополис, это был еврейский город Хаммат. Название места прошло путь длиной в две тысячи лет, адаптируясь под доминирующие языки:

Хаммат (חמת): Изначальное еврейское название. Оно происходит от корня «хам» (горячий) и указывает на наличие горячих источников в этой местности. В эпоху Второго Храма это было богатое еврейское поселение, административный центр (топархия) Иудеи. Когда в регион пришли греки, а затем римляне, они адаптировали семитское звучание Хаммат под свою фонетику. Гортанный звук «х» исчез, и Хаммат превратился в Аммаус или Эммаус. Именно под этим именем город вошел в тексты Нового Завета и труды Иосифа Флавия.

Имвас (Imwas): После арабского завоевания в VII веке название снова трансформировалось. Арабский язык вернул гортанность, превратив греческий Эммаус в Имвас. Это название сохранялось за деревней вплоть до её разрушения в 1967 году.

Мы видим классические фасады еврейских гробниц. Это не просто пещеры, а тщательно продуманные инженерные сооружения: Узкий проем был рассчитан так, чтобы его можно было плотно закрыть тяжелым камнем («голелем»). Это защищало покой усопших и предотвращало распространение ритуальной нечистоты. Перед входом часто вырубали небольшую площадку, где родственники могли собраться перед тем, как внести тело внутрь. Кохимы (ниши): - это узкие глубокие туннели, вырубленные перпендикулярно стене. Тело помещалось в такой кохим ногами вперед, а через год кости переносили в каменный ящик — оссуарий, освобождая место для следующего члена семьи.

Эти гробницы вырубались в мягком известняке холмов, окружавших Хаммат. В ту эпоху город был процветающим центром, и сложность отделки таких пещер прямо указывала на статус семьи.

Если мы посмотрим на весь комплекс Эммауса Никополиса Амваса — от древних еврейских пещер до надгробия Абд аль-Азиза аль-Гуля на фоне современных робиний — становится видна уникальная историческая преемственность этого ландшафта. За две тысячи лет эта земля видела римские легионы, арабских завоевателей, крестоносцев, турецких чиновников и британских солдат. Каждый из этих периодов сопровождался войнами и разрушениями.

Несмотря на то, что от иудейского Хаммата, римского Эммауса , византийского Никополиса, крестоноской церкви изи жилых домов Имваса мало что осталось, кладбища и древние гробницы остались нетронутыми. Это неписаное правило — не воевать с мертвыми — соблюдалось здесь практически всеми сторонами конфликтов.

Сегодня эти кладбища — и древние еврейские, и более современные мусульманские — сосуществуют в тишине Парка Канада. Это удивительный пример того, как уважение к памяти предков оказывается сильнее политической и военной турбулентности, превращая территорию конфликта в пространство вечного покоя.

Анемоны (Каланийот): Красные цветы среди сочной травы — символ израильской зимы и ранней весны. В Шфеле они цветут особенно буйно благодаря влажности, задерживающейся в долинах. Видны злаковые и дикая горчица, которые быстро высыхают к началу лета, превращая холмы из ярко-зеленых в золотисто-коричневые. В 2025 году этот ландшафт столкнулся с испытанием пожарами, которые уничтожили часть хвойных лесов, но оливковые рощи и древние пещеры Хаммата выстояли, продолжая формировать уникальный облик Латрунского выступа.

Ландшафт в районе Латруна и Парка Канада — это классическая Шфела (превратные иудейские холмы), представляющая собой переходную зону между прибрежной равниной и Иерусалимскими горами. Местность характеризуется мягкими, округлыми холмами, сложенными из мягкого известняка (мелеке) и мела. На склонах преобладает почва типа «рендзина» — светлая, богатая карбонатами, которая идеально подходит для оливковых рощ и виноградников. На заднем плане также видны сосны и кипарисы, типичные для израильского лесоразведения второй половины XX века, призванного создать тень и изменить облик заброшенных земель. Между холмами пролегают широкие плодородные долины, такие как Аялонская долина, исторически служившая «житницей» и главным путем к Иерусалиму.

Современный монастырь в Эммаусе-Никополисе — это результат масштабного движения по «возвращению» христианских святынь Палестины европейскими церквями в XIX веке. Во второй половине XIX века европейские державы активно расширяли свое влияние в Османской империи через религиозные миссии. Эммаус стал одной из ключевых точек этого процесса. Мариам Бауарди (1846–1878), известная как Святая Мария Иисуса Распятого, — ключевая фигура в истории возрождения Эммауса. Её жизнь и канонизация стали символом духовной связи между местными христианами и европейской традицией. Будучи монахиней-кармелиткой, Мариам Бауарди утверждала, что в 1878 году получила божественное откровение, указавшее на руины деревни Имвас как на подлинный библейский Эммаус. Основываясь на её свидетельстве, Латинский патриархат Иерусалима и французские меценаты инициировали покупку участка у местных жителей. Это заложило основу для создания современного монастырского комплекса и проведения профессиональных раскопок. Её уверенность в святости этого места привлекла внимание западных ученых, что привело к открытию византийских мозаик и фундамента базилики Никополиса. В 1878 году, основываясь на своих мистических видениях, она указала на руины Имваса как на истинное место евангельского Эммауса. При поддержке богатых французских меценатов и Ордена Кармелиток был выкуплен участок земли у местных жителей. Это была обычная практика того времени: европейские ордена приобретали руины, чтобы превратить их в археологические парки и места паломничества. Изначально здесь планировалось создать монастырь кармелитов, но позже место перешло в ведение Бенедиктинского ордена. На стенах видны информационные таблички, рассказывающие об истории места на разных языках, что подчеркивает его международный статус. Европейцы не просто строили новые здания, но и проводили глубокие раскопки. Французская школа библейских исследований (École Biblique) в Иерусалиме занималась очисткой византийских мозаик и восстановлением центральной апсиды, которую мы обсуждали ранее.

Сегодня монастырь не принадлежит какому-то одному старому ордену. С 1993 года его оживляет Община «Блаженств» (Communauté des Béatitudes). Это католическое движение объединяет монашествующих и мирян. Они следят за территорией, ухаживают за садом (цветущие розы на фото — результат их труда) и принимают паломников. Учитывая историю места (еврейский Хаммат, греческий Никополис, арабский Имвас), община старается подчеркивать преемственность традиций. Монастырь сегодня остается единственным обитаемым «островом» на месте бывшей деревни, сохраняя преемственность христианского почитания этого места.

В 1828 году Ференц Лист, молодой пианист, давал уроки музыки Каролине де Сен-Крик. Её отец, министр Пьер де Сен-Крик, прервал их отношения, посчитав статус музыканта слишком низким для своей дочери. Лист после этого тяжело заболел и едва не ушел в монастырь, а Каролину выдали замуж за Бертрана Дартиго. Они уехали на юг Франции, в город По. Там у Каролины родилась дочь — Берта.

В 1867 году в том же городе По в монастырь Кармелиток поступила Мариам Бауарди — арабская девушка из галилейской деревни Ибилин. К этому моменту она уже пережила нападение в Александрии, где ей перерезали горло за отказ сменить веру, и скитания по Ближнему Востоку и Европе. Семья Сен-Крик была главными меценатами этого монастыря. Берта, ставшая к тому времени наследницей огромного состояния, познакомилась с Мариам. Несмотря на огромную социальную пропасть, между ними возникла связь. Мариам часто рассказывала Берте о своей родине — Палестине.

В 1875 году Мариам покинула Францию, чтобы основать первый монастырь Кармеля в Вифлееме. Берта финансово поддерживала эту миссию. В 1878 году, во время поездки по Иудейским холмам, Мариам указала на руины в арабской деревне Имвас. Она заявила, что «видит» здесь истинный библейский Эммаус. На тот момент это место было заброшенным пустырем с грудами камней. По просьбе Мариам, Берта де Сен-Крик начала процесс выкупа этих земель у местных владельцев.

Мариам умерла в Вифлееме в том же 1878 году (в возрасте 32 лет) из-за несчастного случая на стройке. Берта осталась одна, но решила довести дело до конца. Она продала недвижимость семьи Сен-Крик во Франции и окончательно переехала в Иерусалим. На её деньги были наняты рабочие и приглашен капитан французской армии Жозеф-Бернар Гиймо. Он провел первые научные раскопки, которые открыли миру византийскую базилику Никополиса с её мозаиками.

• Берта де Сен-Крик умерла в 1887 году. Она завещала похоронить себя не в фамильном склепе во Франции, а прямо там, в Эммаусе. Её могила и сегодня находится на территории археологического парка.
• Мариам Бауарди прошла долгий путь церковного признания. В 2015 году папа Франциск официально причислил её к лику святых.
• Ференц Лист закончил жизнь аббатом, так и не забыв Каролину. История его несостоявшегося брака с семьей Сен-Крик в итоге косвенно привела к тому, что капиталы этой семьи пошли не на роскошь, а на спасение одной из главных христианских святынь. Сегодня эти три линии сошлись в одной географической точке — Эммаусе-Никополисе, где стоят руины, открытые Гиймо, и лежит плита с именем графини, услышавшей слова арабской монахини.

Небо над станцией Вади-Саррар (Нахаль-Сорек) было цвета грязного олова. Те, кто пришел сюда из Каира и деревень дельты Нила, никогда не знали, что небо может быть таким тяжелым. Оно не дарило тепла — оно давило. Когда британцы выбили турок со станции в ноябре 1917 года, здесь пахло гарью и металлом. Но к декабрю запах изменился. Теперь здесь пахло мокрой шерстью, нечистотами и сырой землей, которую бесконечно рыли. Их называли «Корпусом», но они были просто тенями в серых робах. Сто двенадцать египтян и семеро индийцев из снабжения. Они были живым конвейером: тащили шпалы, забивали костыли в каменистую почву, пока узловатые пальцы не переставали слушаться. Для империи они были «рабочей силой», для вгей — пищей. Зима пришла внезапно. Ледяной дождь Иудейских гор превращал землю в вязкую кашу. Те, кто еще вчера мечтал о возвращении домой с фунтами в кармане, теперь кутались в рваные ватные одеяла. Ночью холод пробирал до костей, вырывая из легких хриплый кашель. Смерть не приходила со свистом пули — она подползала тихо, вместе с ознобом и пустотой в желудке. Они умирали один за другим. Сначала те, кто постарше, потом — совсем мальчишки. Британский офицер в имперском мундире лишь нерасторопно ставил галочку в журнале. Имен часто не спрашивали — записывали номер или просто «один рабочий». Их свалили в общую яму здесь же, у развилки. Тех, кто молился на Ганг, и тех, кто шептал имя Аллаха перед тем, как закрыть глаза навсегда. Их объединили с еще тремя турками по вере в Аллаха, а по сути — их объединила эта насыпь, по которой вскоре с грохотом пошли британские эшелоны на Иерусалим. А потом наступила тишина. Составы проносились мимо, обволакивая могилу паром и сажей. И только спустя десятилетия кто-то решил, что цифры важнее имен. Так появился этот камень. Семь и Сто двенадцать. Семь индусов и 122 египтян. Сухая арифметика чужой войны на перекрестке забытых дорог.

На зеленом склоне, среди диких трав и весеннего пробуждения, стоит суровая каменная пирамида. Она сложена из грубо отесанных блоков местного известняка — того самого «иерусалимского камня», который впитал в себя тысячи лет истории. Но эта история относительно молодая, хотя и не менее трагичная. В центре монумента — плита с изысканной арабской вязью. Это Шахада («Нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Его»), увенчанная фразой «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Этот символ объединяет людей, пришедших сюда из разных концов света, не по своей воле, а по приказу империи. 3–14 ноября 1917 года здесь развернулось ожесточенное сражение. Британские силы (в составе которых была 75-я дивизия, включавшая индийские батальоны) атаковали турок, чтобы захватить этот транспортный узел. Захват Junction Station фактически отрезал турецкую армию в Иерусалиме от путей снабжения с юга и побережья. В начале войны многие египтяне шли в рабочие отряды добровольно — их привлекала плата, которая была выше, чем на фермах. Но к 1917 году, когда британцам потребовались сотни тысяч рабочих для прокладки железных дорог и водопроводов через Синай в Палестину, «добровольчество» превратилось в принудительный набор через местных деревенских старост (омд). Отношение к ним было катастрофическим. Их не считали полноценными, им часто не хватало теплой одежды, а ночи в пустыне Негев и в горах Иудеи зимой смертельно холодны. «Голод и холод», были их постоянными спутниками. Жестокое обращение со стороны британских офицеров, телесные наказания и бесконечные продления контрактов без согласия рабочих привели к тому, что в корпусе началось брожение. Это недовольство позже стало искрой для масштабного Египетского восстания 1919 года против британского протектората. Те, кто строил пути к Иерусалиму, вернулись домой (если выжили) с глубокой ненавистью к империи. Британцы старались хоронить мусульман отдельно от христиан, но часто это делалось в спешке, без именных знаков, просто по конфессиональному признаку. 112 египтян и 7 индийцев на этом памятнике — это лишь те, чье присутствие удалось зафиксировать документально. На самом деле смертность в рабочем корпусе была огромной, и многие остались лежать вдоль насыпи без всяких упоминаний.

Долгое время этот обелиск стоял в полном запустении, почти невидимый с дороги. Его «второе рождение» произошло совсем недавно, в 2021 году, когда индийская делегация и представители CWGC торжественно обновили надписи. Теперь этот камень — редкий пример того, как в израильском поле встречаются история мусульманского Египта, колониальной Индии и британской бюрократии.

Мы остановили машину здесь и идем дальше пешком, это место действительно пропитано историей буквально на каждом метре пути. Вади-эс-Сарар — это не просто точка на карте, а ключ к пониманию того, как менялся облик этой земли. Вади-эс-Сарар (Wadi es-Sarar): Это традиционное арабское название. Слово «сарар» означает «галька» или «мелкие камни», которые выстилают русло ручья. Именно под этим именем место вошло в военные отчеты британцев и расписания поездов начала XX века. Железнодорожная станция «Перекресток» (Junction Station) официально называлась станцией Вади-Саррар. Нахаль-Сорек (Nahal Sorek): Это современное ивритское название, которое возвращает нас к библейским временам. В Книге Судей упоминается долина Сорек как место, где жила Далила и где разворачивалась драма Самсона. Корень «сорек» (שֹׂרֵק) означает особый сорт отборного красного винограда.

Путь к станции «Джанкшн» проходит вдоль линии, которая была настоящим инженерным чудом своего времени. Железную дорогу задумал еврейский предприниматель Йосеф Навон в конце 1880-х годов. Он сумел получить концессию от османских властей, но для реализации проекта потребовались французские капиталы и инженеры. Так возникла компания Société du Chemin de Fer Ottoman de Jaffa à Jérusalem. Дорогу строили по «узкой» колее (1000 мм), что позволяло легче вписываться в крутые повороты и подъемы Иудейских гор. Основную рабочую силу составляли египетские рабочие и местные арабы. Условия были тяжелыми: малярия в низинах и изнурительная жара. Самым сложным участком был подъем от станции Вади-Саррар (где вы находитесь) вверх к Иерусалиму. Дорога петляет вдоль русла ручья Сорек, используя естественный уклон ущелья, чтобы преодолеть высоту.

Роль станции «Джанкшн»: Когда вы идете к ней, представьте, что до Первой мировой войны это была обычная промежуточная остановка. Но в 1915 году турки и немцы решили построить отсюда ветку на юг (на Беэр-Шеву), чтобы воевать с британцами за Суэцкий канал. С этого момента тихая долина Сорек превратилась в важнейший военно-транспортный узел Ближнего Востока.

Здание вокзала исторической станции Вади-Саррар (Junction Station) - это типичная для османского периода постройка конца XIX века, которая сегодня выглядит как величественная руина, затерянная в высокой траве.Здание возведено из массивных блоков иерусалимского известняка. Нижний ярус сложен из более крупных и грубых камней, в то время как верхний кажется чуть более изящным. Характерная черта — арочные завершения окон и дверных проемов. Эти мягкие изгибы арок контрастируют с суровой прямоугольной формой самого двухэтажного здания. На фасаде видны потемнения — это патина времени, лишайники и следы сырости, которые особенно заметны на верхнем этаже. Пустые глазницы окон без рам делают здание похожим на скелет былой эпохи. Традиционно на первом этаже располагались служебные помещения: зал ожидания, касса и телеграф. Второй этаж часто служил жильем для начальника станции и его семьи — престижная и ответственная должность в те времена.

Современная история станции Нахаль-Сорек (исторической Вади-Саррар) началась с яростного ночного боя в ноябре 1917 года. Этот транспортный узел был ключом ко всему фронту: его захват ставил точку в снабжении турецко-немецких войск в районе Беэр-Шевы и открывал британцам прямой путь на Иерусалим. В ночь с 13 на 14 ноября 75-я дивизия начала решающую атаку. Главную роль в захвате станции сыграл 123-й полк индийских стрелков (Outram's Rifles). Солдаты совершили изнурительный марш-бросок в полной темноте, не используя огней, чтобы застать противника врасплох. К рассвету, при поддержке бронеавтомобилей, индийские стрелки сломили сопротивление отступающих турецких колонн, и станция была полностью захвачена.

После войны станция перешла под управление британского мандата. В 1927 году здесь поселилась Йехудит Шлайфер вместе со своим мужем Цви Блюменфельдом, инспектором линии Хайфа — Каир. Они жили в доме начальника станции, принадлежавшем арабской семье, которая приняла еврейскую чету как родных. Жизнь узловой станции подчинялась строгому ритму и железным правилам безопасности. Главным законом того времени был «Staff» (жезл). На однопутных участках машинист не имел права продолжать движение, не получив этот металлический жезл лично в руки из рук дежурного. Это была единственная гарантия того, что навстречу по тем же рельсам не несется другой состав. Но за мирным фасадом железнодорожной жизни скрывалась опасная работа. Йехудит тайно сотрудничала с «Хаганой». Пользуясь своим статусом жены железнодорожника, который не вызывал подозрений у досмотровых групп, она помогала перевозить оружие и боеприпасы. Под видом скорбных похоронных процессий гробы, наполненные винтовками, следовали через станцию в Иерусалим и обратно.

Судьба Йехудит была связана с железной дорогой до самого конца. В октябре 1928 года, когда у неё начались схватки, начальник станции распорядился остановить проходящий экспресс, чтобы доставить роженицу в больницу. Но жизнь оказалась быстрее поезда: её первенец Яир родился прямо здесь, в стенах Вади-Саррар.

Спустя почти столетие, в 2019 году, потомки Йехудит установили здесь памятный стенд. Это их попытка оживить серые руины и напомнить каждому прохожему, что за этими выщербленными стенами когда-то пересекались не только рельсы, но и великие войны, подпольные подвиги и моменты человеческого рождения.

История железных дорог Палестины — это летопись того, как регион превращался из захолустья Османской империи в стратегический узел мирового значения. Пути, по которым вы гуляли у станции Нахаль-Сорек, — живые шрамы этой трансформации.

I. До Первой мировой войны: Османский период (1890–1914) В это время железные дороги строились не для массового транзита, а для паломников, престижа империи и амбициозных религиозных целей.

1. Линия Яффо — Иерусалим (J&J) Открытая в 1892 году, она стала первой железной дорогой в Палестине.

Цель: Перевозка паломников из порта Яффо в Святой город. До этого путь на телегах занимал два дня, поезд сократил его до 4 часов.

Особенность: Дорога была частной и французской. Использовалась узкая колея (1000 мм), чтобы легче преодолевать крутые подъемы Иудейских гор.

1. Хиджазская железная дорога и ветка на Хайфу В 1905 году турки при помощи немецких инженеров открыли ветку от основной Хиджазской магистрали (шедшей в Медину) к Хайфе.

Хайфа превратилась из рыбацкой деревни в главные морские ворота региона. Колея здесь была 1050 мм (немецкий стандарт).

II. Великая война: Железнодорожная гонка (1914–1918) С началом войны железная дорога стала главным оружием. Пути прокладывались с невероятной скоростью прямо вслед за наступающими армиями.

1. Османско-немецкий рывок на юг Турки мечтали захватить Суэцкий канал. Для этого им нужно было перебрасывать войска через пустыню Синай.

В 1915 году они начали строить ветку от станции Вади-Саррар (Нахаль-Сорек) на юг, через Беэр-Шеву.

Чтобы строить быстрее, они разбирали рельсы с «французской» линии Яффо — Иерусалим, которая из-за войны оказалась заблокированной.

1. Британская «военная узкоколейка» и стандартная колея Британцы наступали из Египта и тянули свою линию через Синай вдоль побережья.

Их главным вкладом стал переход на стандартную европейскую колею (1435 мм). Именно она со временем вытеснила все узкоколейки.

Когда британцы захватили станцию Нахаль-Сорек (Junction Station), они перешили захваченные турецкие пути под свой стандарт, объединив Египет и Палестину в единую сеть.

III. Британский мандат: Золотой век (1920–1948) После войны была создана компания Palestine Railways (PR). Это был период высшего расцвета железнодорожного сообщения.

1. Линия Хайфа — Каир Это была «линия жизни». Вы упоминали, что муж Йехудит, Цви, был инспектором на этой линии. В 1920-30-е годы можно было сесть на поезд в Хайфе и через Газу и Синай с комфортом доехать до Каира. Это был настоящий международный транзит.

2. Модернизация и безопасность Британцы привезли тяжелые локомотивы Baldwin и создали депо в Лоде и Хайфе.

Ввели строгие британские протоколы безопасности, включая тот самый систему «Staff» (жезла), о которой мы говорили.

Железная дорога стала крупнейшим работодателем, где вместе трудились арабы и евреи, хотя политическое напряжение росло.

1. Война на рельсах К концу мандата железная дорога стала главной мишенью. Подпольщики (Эцель, Лехи, Хагана) взрывали мосты и депо (знаменитая «Ночь мостов»), парализуя британскую логистику.

До войны дороги были разрозненными и «медленными». Британцы превратили их в мощную, единую систему стандартной колеи, которая соединила Иерусалим с Африкой и Европой. Станция Вади-Саррар была сердцем этого процесса — именно там решалось, пойдет ли поезд на юг, к пирамидам, или на восток, к Иерусалиму.

В краеведческих кругах ходит легенда, что в 1917 году, во время стремительного отступления турок после захвата Junction Station, где-то в окрестностях путей был брошен или наспех закопан обоз (или даже вагон) с имуществом османской администрации. Доказательств этому нет, но статус «заброшенного перекрестка» всегда порождал среди местных искателей сокровищ слухи о «турецком золоте», которое не успели довезти до Иерусалима.

Если присмотреться к зданию вокзала, оно кажется идеальной декорацией. В израильской культуре станция Нахаль-Сорек долгое время была символом «забытого фронтира». Это место обожают фотографы-урбексеры за его абсолютную аутентичность: в отличие от отреставрированных вокзалов в Яффо или Иерусалиме (Первая Станция), здесь время замерло. Вы видите те самые камни, которые видели Йехудит Шлайфер и индийских стрелков, без слоя свежей краски и кафе.

Сегодня это место — «тихий центр». Несмотря на то, что это был важнейший узел, сейчас там нет ни касс, ни объявлений, только ветер гуляет в арках. Это станция, которая выполнила свою миссию и ушла на покой, оставшись «точкой сборки» для трех народов.

Географически станция расположена в месте, которое арабы называли «воротами долины». Но уникальность в том, что станция Вади-Саррар фактически сформировала ландшафт. Чтобы защитить пути от зимних паводков ручья Сорек, инженеры изменили естественное русло. Гуляя там сегодня, вы видите не совсем ту природу, что была 150 лет назад — это «техногенный» пейзаж, подстроенный под нужды паровозов.

Система, которую мы видим на фото (так называемое перекрытие по стальным балкам или Filler Joist), начала массово распространяться в Европе и США во второй половине XIX века вместе с развитием промышленной прокатки стали. Темплеры, будучи мастерами высокого класса, привезли из Германии передовые на тот момент инженерные знания. В своих колониях (например, в Сароне или Иерусалиме) они использовали этот метод, чтобы создавать долговечные многоэтажные здания, способные выдерживать большие нагрузки. Однако здание на фото — это станция, строительством которой занимались французские и британские инженеры (в зависимости от периода расширения узла Сорек). Железнодорожные ведомства имели свои строгие протоколы, где стальные балки были стандартом для зданий вокзалов из-за их огнестойкости и способности перекрывать большие пролеты залов ожидания.

До появления этой технологии в Палестине господствовали сводчатые каменные перекрытия или деревянные балки. Использование стали позволило: Делать потолки плоскими, а не купольными. Ускорить процесс строительства в разы. Создавать более тонкие и легкие межэтажные конструкции при сохранении прочности.

Внутреннее пространство станции Сорек скрывает не менее интересные детали, чем её фасад. Основой лестницы служит монолитный бетон или сборные железобетонные ступени, вмонтированные непосредственно в несущие каменные стены. В отличие от жилых домов, вокзальные лестницы проектировались под огромный поток людей и тяжелый багаж. Мы видим, что даже спустя десятилетия забвения края ступеней сохранили свою геометрию — это признак использования высококачественного цемента, который был редкостью и роскошью в тот период. Обратите внимание на характерный «валик» (выступ) на передней кромке каждой ступени. Это инженерное решение не только увеличивает полезную площадь опоры для стопы, но и защищает основной массив ступени от сколов.

Лестница выполнена в виде компактного двухмаршевого узла с промежуточной площадкой. Это позволяло разместить вертикальную коммуникацию в узком «пенале» здания, оставляя максимум пространства первого этажа под залы ожидания и служебные помещения. Ступени выглядят так, будто они «парят» или держатся только одной стороной. На самом деле они глубоко заделаны в массивную каменную кладку стен, что создает колоссальный запас прочности.

Вместо хрупких деревянных или дорогих кованых решеток внутри часто использовали литые бетонные ограждения (парапеты). Это было дешевле в обслуживании, пожаробезопасно и вандалоустойчиво — актуально для станции, которая была военным узлом.

Верхняяя часть вокзала хранит самый важный артефакт. Над балюстрадой с классическими балясинами возвышается декоративный картуш с арабской вязью. Это «подпись» османского периода. Несмотря на то, что станция Сорек стала ключевым узлом при британцах, её фундамент и душа закладывались при султане Абдул-Хамиде II как часть системы, связывающей Яффо и Иерусалим. Камень здесь — не просто стройматериал, а свидетель смены мировых порядков, от османского владычества до британского мандата и современного Израиля. Массивная рустованная кладка и изящные балясины балкона создают образ имперского величия, которое теперь медленно поглощается дикой зеленью.

Этот грузовой вагон — настоящий ветеран железных дорог, представляющий собой классический крытый товарный вагон (G-type), который десятилетиями составлял основу грузоперевозок в регионе. Велика вероятность, что этот вагон был произведен либо британскими компаниями (такими как Gloucester Railway Carriage and Wagon Company) в эпоху мандата, либо бельгийскими/французскими заводами, которые активно поставляли подвижной состав на Ближний Восток в середине XX века. Подобные модели массово использовались с 1940-х по 1980-е годы. Тот факт, что он стоит на «вечном приколе» у станции Сорек, подтверждает его принадлежность к ушедшей эпохе паровой и ранней тепловозной тяги. Вентиляционные отверстия: В верхней части стен обычно располагались небольшие люки с решетками, что позволяло перевозить даже скоропортящиеся продукты на короткие расстояния или скот в экстренных случаях.

Сегодня этот вагон — «холст» для граффити и объект индустриальной археологии. В контексте станции Сорек он напоминает о временах, когда логистика была медленной, но основательной, а каждый вагон имел свой уникальный голос — скрип металла и стук заклепок. Именно такие вагоны часто использовались в Израиле не только для грузов, но и как временные склады на удаленных станциях после их вывода из состава поездов.

Перед нами, вероятнее всего, маневровый тепловоз серии G12 или старый британский или немецкий маневровый тепловоз, которые десятилетиями служили на путях Израильских железных дорог. Наличие винтовой стяжки и буферов напоминает о временах, когда сцепка вагонов производилась вручную сцепщиком, работающим между буферами. Это опасная и тяжелая технология, которая постепенно уступила место автоматическим системам. Для станции Сорек такие маневровые машины были «рабочими лошадками». Они формировали составы, перебрасывали вагоны между путями разных направлений и обеспечивали логистическую гибкость узла. Сочетание предупреждающей желтой краски — символа активности — и глубокой ржавчины создает мощный визуальный образ «отслужившей» техники, которая больше не нужна современным скоростным магистралям. Этот локомотив — материальное свидетельство того, как создавалась инфраструктура страны в 70-х и 80-х годах, прежде чем уступить место поездам, подобным тому, что проносится на заднем плане вашего предыдущего кадра.

Для исследователя истории это место — живая иллюстрация «транспортной революции» региона. Если в начале века станция была центром жизни, где паровозы заправлялись водой из огромных цистерн (остатки которых часто находят поблизости), то сегодня она превратилась в объект Industrial Decay (промышленного упадка). Это излюбленное место для фотографов именно из-за игры фактур: холодного металла рельсов, острого щебня и «теплого», пористого исторического камня.