Театр Гольдони (Teatro Carlo Goldoni) находится буквально в паре минут ходьбы от площади Сан-Лука. Это именно тот арло Голдони, который стоит памятником на площади Святого Врфоломея у моста Риальто. Если Кампо Сан-Лука была «интеллектуальным салоном», то этот театр — главная сцена, где венецианцы веками смотрели на самих себя со стороны. Это старейший театр в Венеции, сохранившийся до наших дней. Он был открыт в 1622 году семьей Вендрамин и изначально назывался Teatro San Luca (по имени района и площади, где вы только что были). Для сравнения: Знаменитый оперный театр La Fenice намного моложе — он появился только в конце XVIII века. Театр носит имя великого драматурга не просто так. В 1752 году Гольдони подписал эксклюзивный контракт с этим театром. Именно здесь он совершил свою знаменитую «театральную реформу»:
Он убрал маски комедии дель арте (Арлекина, Панталоне), заставив актеров играть реальных людей с их настоящими страстями и пороками.
Пикантная деталь: Венецианская публика поначалу бунтовала — люди хотели привычных шуток в масках, но Гольдони настоял на своем, сделав этот театр центром «просвещенного» искусства.
Внешне здание может показаться довольно скромным по сравнению с Палаццо Гримани, но внутри это классический «театр-корабль»: Внутри четыре яруса лож. В Венеции ложа была не просто местом для просмотра спектакля, а «маленькой квартирой». Там ели, играли в карты, принимали гостей и даже занимались политическими интригами, пока на сцене шла пьеса. Деревянные перекрытия и особая форма купола создавали идеальный звук, что было критически важно для театра, где актеры говорили на венецианском диалекте со множеством нюансов. Как и всё в Венеции, театр многократно страдал от пожаров и наводнений. Здание, которое вы видите сейчас, — это результат масштабной реконструкции 1970-х годов. Его фасад — это строгая классика, которая как бы говорит: «Всё самое интересное происходит внутри, а не снаружи».
Если на площади Сан-Лука вы читали «язык камня» и процветания, то у театра Гольдони начинается «язык жеста и слова». Интересно, что типография Альда Мануция, о которой мы говорили, подготовила почву для того, чтобы такие люди, как Гольдони, могли записывать свои пьесы и делать их доступными для всех, а не только для элиты.
Зимний маршрут сквозь время и смыслы Наша прогулка начинается в сумерках у монументального Фондако-дель-Меджо (Fontego del Megio). Этот бывший общественный амбар, суровый и точный в своей кирпичной кладке, напоминает о фундаменте города — не о золоте, а о зерне. Здесь, в тишине района Санта-Кроче, начинается путь от базового выживания к высшей роскоши.
Мы движемся вдоль Гранд-канала к рыбному рынку Риальто (Pescaria). Зимой, в свете фонарей, его неоготические арки кажутся декорациями к таинственной пьесе. Это чрево Венеции, где веками шумят торговцы и где «язык камня» встречается с повседневной суетой. Пройдя через легендарный мост Риальто, мы попадаем в самое сердце коммерции, где банковские палаццо соседствуют с крошечными лавками.
Путь ведет нас к площади Сан-Марко, которая в сезон фестиваля превращается в мистический театр. Но мы уходим от толпы вглубь, к району Сан-Лука. Здесь, у театра Гольдони и здания H&M (Palazzo Nervi-Scattolin), мы ловим тот самый контраст, который так ценил Гёте: ренессансная резьба акантом на фасадах встречается с модернизмом XX века. Мы идем по следам «немецкого купца Мёллера» (инкогнито великого поэта) через Калле дель Лово — «Волчью улицу», где в створе домов вдруг вспыхивает шпиль колокольни.
На Кампо Сан-Сальвадор мы замечаем шрам истории — австрийское пушечное ядро, застрявшее в стене церкви, — и любуемся кованым драконом, охраняющим старинную лавку зонтиков. Это город деталей, где точность важнее масштаба.
Затем маршрут уводит нас в Каннареджо. Мы пересекаем мост Святых Апостолов и замираем перед Стелой Хлеба (Stele del Pan) — каменным указом 1727 года, грозящим галерами за незаконную торговлю мукой. Мы выходим на широкую Страда Нова — «хирургический разрез» на теле города, сделанный новой Италией в XIX веке, чтобы соединить прошлое с будущим.
Проходя мимо монументального Понте-делле-Гулье, мы вспоминаем, что этот район когда-то был лишь зарослями тростника (canne), прежде чем стать «Королевским каналом». Под суровым взглядом бронзового Паоло Сарпи, защитника разума и закона, мы приближаемся к финалу.
Прогулка завершается у Понте-дельи-Скальци, моста «Босоногих». Здесь, рядом с пышным барокко церкви, где покоится последний дож Лодовико Манин, мы находим неожиданную тихую гавань — Canal Grande Hotel (Ca' Polacco). В этом изящном палаццо, на самом пороге вокзальной суеты, вдруг проступают глубокие польско-еврейские корни. Фамилия Полакко напоминает о космополитичном духе Венеции, о купцах и актерах, и о невидимой связи с далекими странами через аромат этрога — священного плода, который везли из солнечной Италии в холодные штетлы севера.
Здесь, в Ca' Polacco, круг замыкается: от зерна в амбаре Меджо до священного плода в руках странника. Венеция фестивальная, зимняя и вечная, оказывается не просто декорацией, а живым свидетельством того, как воля человека и точность камня побеждают хаос времени.
