Если вы встанете в центре этой площади, прямо за спиной бурлящего рынка Риальто, вы окажетесь в эпицентре исторического противоречия. Официальные таблички на стенах гласят: Campo Cesare Battisti, но если вы спросите у старого венецианца, он, скорее всего, ответит: «А, вы на знаменитой Bella Vienna!» Почему так? Чезаре Баттисти был человеком невозможной судьбы. Представьте: интеллектуал, географ, человек, который мог бы спокойно писать книги в Вене. Но он выбрал путь, который в истории называют «трагедией верности». Родившись подданным Австро-Венгерской империи, он до последнего вздоха считал себя итальянцем.
Когда началась Великая война, он совершил поступок, который австрийцы назвали предательством, а итальянцы — высшим подвигом. Он ушел воевать против собственной империи за землю своих предков. Его казнь в 1916 году стала для Италии шоком, а сам Баттисти — «Мучеником объединения». Венецианцы, которые веками боролись за свою независимость, глубоко уважали такую силу духа, поэтому сразу после войны даровали его имя одной из самых оживленных площадей города.
И вот здесь начинается истинно венецианская магия. На площади, названной в честь героя, который отдал жизнь в борьбе с Австрией, долгие годы процветало кафе под названием «Bella Vienna» («Прекрасная Вена»). В этом и заключается великий парадокс этого места: С одной стороны — суровая память о национальном герое, боровшемся против австрийского господства. С другой стороны — нежная привязанность венецианцев к «австрийскому» прошлому: к культуре кофеен, штруделю и той самой элегантности, которую принесла с собой Вена в XIX веке.
Венецианцы — народ практичный и мудрый. Их благодарность Баттисти выражена в официальном признании, в чести его имени. Но их благодарность жизни и комфорту выражена в том, что они так и не смогли отказаться от названия «Bella Vienna».
Зимний маршрут сквозь время и смыслы Наша прогулка начинается в сумерках у монументального Фондако-дель-Меджо (Fontego del Megio). Этот бывший общественный амбар, суровый и точный в своей кирпичной кладке, напоминает о фундаменте города — не о золоте, а о зерне. Здесь, в тишине района Санта-Кроче, начинается путь от базового выживания к высшей роскоши.
Мы движемся вдоль Гранд-канала к рыбному рынку Риальто (Pescaria). Зимой, в свете фонарей, его неоготические арки кажутся декорациями к таинственной пьесе. Это чрево Венеции, где веками шумят торговцы и где «язык камня» встречается с повседневной суетой. Пройдя через легендарный мост Риальто, мы попадаем в самое сердце коммерции, где банковские палаццо соседствуют с крошечными лавками.
Путь ведет нас к площади Сан-Марко, которая в сезон фестиваля превращается в мистический театр. Но мы уходим от толпы вглубь, к району Сан-Лука. Здесь, у театра Гольдони и здания H&M (Palazzo Nervi-Scattolin), мы ловим тот самый контраст, который так ценил Гёте: ренессансная резьба акантом на фасадах встречается с модернизмом XX века. Мы идем по следам «немецкого купца Мёллера» (инкогнито великого поэта) через Калле дель Лово — «Волчью улицу», где в створе домов вдруг вспыхивает шпиль колокольни.
На Кампо Сан-Сальвадор мы замечаем шрам истории — австрийское пушечное ядро, застрявшее в стене церкви, — и любуемся кованым драконом, охраняющим старинную лавку зонтиков. Это город деталей, где точность важнее масштаба.
Затем маршрут уводит нас в Каннареджо. Мы пересекаем мост Святых Апостолов и замираем перед Стелой Хлеба (Stele del Pan) — каменным указом 1727 года, грозящим галерами за незаконную торговлю мукой. Мы выходим на широкую Страда Нова — «хирургический разрез» на теле города, сделанный новой Италией в XIX веке, чтобы соединить прошлое с будущим.
Проходя мимо монументального Понте-делле-Гулье, мы вспоминаем, что этот район когда-то был лишь зарослями тростника (canne), прежде чем стать «Королевским каналом». Под суровым взглядом бронзового Паоло Сарпи, защитника разума и закона, мы приближаемся к финалу.
Прогулка завершается у Понте-дельи-Скальци, моста «Босоногих». Здесь, рядом с пышным барокко церкви, где покоится последний дож Лодовико Манин, мы находим неожиданную тихую гавань — Canal Grande Hotel (Ca' Polacco). В этом изящном палаццо, на самом пороге вокзальной суеты, вдруг проступают глубокие польско-еврейские корни. Фамилия Полакко напоминает о космополитичном духе Венеции, о купцах и актерах, и о невидимой связи с далекими странами через аромат этрога — священного плода, который везли из солнечной Италии в холодные штетлы севера.
Здесь, в Ca' Polacco, круг замыкается: от зерна в амбаре Меджо до священного плода в руках странника. Венеция фестивальная, зимняя и вечная, оказывается не просто декорацией, а живым свидетельством того, как воля человека и точность камня побеждают хаос времени.
