Мост Понте-дельи-Скальци (Ponte degli Scalzi) получил свое название от примыкающей к нему церкви Санта-Мария-ди-Назарет, принадлежавшей ордену босоногих кармелитов (Scalzi). Нынешний каменный мост был построен в 1934 году по проекту инженера Эудженио Миоцци. До этого здесь стоял чугунный австрийский мост 1858 года, который был слишком низким и «давил» своей индустриальной эстетикой на барочную архитектуру вокруг. Миоцци использовал истрийский камень и спроектировал одну тонкую, высокую арку. Это было сделано для того, чтобы под мостом могли свободно проходить современные суда (вапоретто), не нарушая при этом визуальную гармонию с окружающими дворцами.
Справа от моста возвышается великолепный фасад церкви Скальци (Chiesa degli Scalzi) — один из самых дорогих и пышных в Венеции. Фасад работы Джузеппе Сарди (того же архитектора, что строил Сан-Сальвадор, с которого мы начали) был полностью оплачен семьей Луман. Это была демонстрация их бесконечного богатства. Семья Лумага происходила из швейцарского региона Граубюнден (хотя по культуре они были ближе к ломбардцам). Они разбогатели на торговле и банковском деле в Лионе и Венеции. В XVII веке они официально «купили» себе место в Золотой книге венецианской аристократии. В то время Республика, истощенная войнами с османами, позволяла богатым семьям вносить огромные суммы в государственную казну (обычно около 100 000 дукатов) в обмен на дворянский титул.
Внутри покоится последний дож Венеции, Лодовико Манин, при котором Республика пала под натиском Наполеона. Когда стало ясно, что сопротивление бесполезно и Большой совет проголосовал за ликвидацию республики, произошел знаменитый эпизод, который венецианцы вспоминают с горечью. Сразу после официального отречения, Лодовико Манин удалился в свои покои. Снимая с головы корно (традиционный головной убор дожа, символ верховной власти), он передал его своему слуге (преданному секретарю Бернардино Ренье) со словами: «Tòле, questa no la me servirà più». (итал. «Toglietela, questa не понадобится мне больше» / венец. «Возьми её, она мне больше не пригодится»)
Здесь круг истории замыкается: от великих свершений до финального аккорда независимости. Тот факт, что семья Лумага похоронена в той же церкви, что и последний дож Венеции Лодовико Манин, говорит о невероятном социальном прыжке, который они совершили. Банкиры из Альп стали соседями правителей морской империи в их вечном покое.
Напротив церкви находится здание вокзала — символ функциональности и прогресса XX века. Это место, где «застывшая музыка» Гёте сталкивается с ритмом поездов. Для постройки вокзала в середине XIX века была снесена древняя церковь и монастырь Святой Лучии, что навсегда изменило топографию района.
Зимний маршрут сквозь время и смыслы Наша прогулка начинается в сумерках у монументального Фондако-дель-Меджо (Fontego del Megio). Этот бывший общественный амбар, суровый и точный в своей кирпичной кладке, напоминает о фундаменте города — не о золоте, а о зерне. Здесь, в тишине района Санта-Кроче, начинается путь от базового выживания к высшей роскоши.
Мы движемся вдоль Гранд-канала к рыбному рынку Риальто (Pescaria). Зимой, в свете фонарей, его неоготические арки кажутся декорациями к таинственной пьесе. Это чрево Венеции, где веками шумят торговцы и где «язык камня» встречается с повседневной суетой. Пройдя через легендарный мост Риальто, мы попадаем в самое сердце коммерции, где банковские палаццо соседствуют с крошечными лавками.
Путь ведет нас к площади Сан-Марко, которая в сезон фестиваля превращается в мистический театр. Но мы уходим от толпы вглубь, к району Сан-Лука. Здесь, у театра Гольдони и здания H&M (Palazzo Nervi-Scattolin), мы ловим тот самый контраст, который так ценил Гёте: ренессансная резьба акантом на фасадах встречается с модернизмом XX века. Мы идем по следам «немецкого купца Мёллера» (инкогнито великого поэта) через Калле дель Лово — «Волчью улицу», где в створе домов вдруг вспыхивает шпиль колокольни.
На Кампо Сан-Сальвадор мы замечаем шрам истории — австрийское пушечное ядро, застрявшее в стене церкви, — и любуемся кованым драконом, охраняющим старинную лавку зонтиков. Это город деталей, где точность важнее масштаба.
Затем маршрут уводит нас в Каннареджо. Мы пересекаем мост Святых Апостолов и замираем перед Стелой Хлеба (Stele del Pan) — каменным указом 1727 года, грозящим галерами за незаконную торговлю мукой. Мы выходим на широкую Страда Нова — «хирургический разрез» на теле города, сделанный новой Италией в XIX веке, чтобы соединить прошлое с будущим.
Проходя мимо монументального Понте-делле-Гулье, мы вспоминаем, что этот район когда-то был лишь зарослями тростника (canne), прежде чем стать «Королевским каналом». Под суровым взглядом бронзового Паоло Сарпи, защитника разума и закона, мы приближаемся к финалу.
Прогулка завершается у Понте-дельи-Скальци, моста «Босоногих». Здесь, рядом с пышным барокко церкви, где покоится последний дож Лодовико Манин, мы находим неожиданную тихую гавань — Canal Grande Hotel (Ca' Polacco). В этом изящном палаццо, на самом пороге вокзальной суеты, вдруг проступают глубокие польско-еврейские корни. Фамилия Полакко напоминает о космополитичном духе Венеции, о купцах и актерах, и о невидимой связи с далекими странами через аромат этрога — священного плода, который везли из солнечной Италии в холодные штетлы севера.
Здесь, в Ca' Polacco, круг замыкается: от зерна в амбаре Меджо до священного плода в руках странника. Венеция фестивальная, зимняя и вечная, оказывается не просто декорацией, а живым свидетельством того, как воля человека и точность камня побеждают хаос времени.
