Символично что место для этого барельефа выбрали именно на стене дома последнего дожа Венеции - Лодовико Манини (Ludovico Manin). Его правление завершилось в мае 1797 года, когда под давлением ультиматума Наполеона Бонапарта Великий совет проголосовал за ликвидацию независимости республики, существовавшей более тысячи лет. 12 мая 1797 года, Лодовико Манин снял с головы корно (знаменитую шапку дожа) и передал её своему слуге со словами:

«Возьми её, она мне больше не понадобится» (Tole’la, questa no la me serve più).

В 1805 году, в Генуе, городе крутых лестниц и соленого ветра, в семье врача родился мальчик с большими грустными глазами. Джузеппе Мадзини рос крайне болезненным. До шести лет он был настолько слаб физически, что почти не выходил из дома. Его мир ограничивался стенами комнаты, заботой матери и бесконечными рядами книг в отцовской библиотеке. Его интеллект развивался стремительно. В 14 лет он поступил в Генуэзский университет (небывалый возраст даже для того времени). Сначала он изучал медицину, идя по стопам отца, но вид анатомического театра и страданий плоти претил его поэтичной натуре. Он перевелся на юридический факультет, где стал неформальным лидером студентов, поглощая труды романтиков и философов. Ключевой момент, разделивший его жизнь на «до» и «после», произошел, когда Джузеппе было 16 лет. Гуляя с матерью по набережной Генуи, он увидел группу людей — это были проигравшие повстанцы 1821 года, которые собирались отплыть в изгнание. Они просили милостыню «для изгнанников Италии». Этот образ — побежденные, просящие милостыню люди, покидающие родину, — перевернул его мир. Мадзини позже писал, что именно в тот день в нем «впервые смутно возникла мысль о том, что можно и нужно бороться за свободу Италии».

История и барельеф запечатлели его бледное, почти восковое лицо мыслителя, высокий лоб и неизменный черный сюртук. Этот костюм стал его добровольной тюрьмой и манифестом; он поклялся носить траур по униженной, разорванной между Австрией и папскими землями Италии до тех пор, пока она не воскреснет единой республикой. В яркой, многоцветной Венеции, мимо Риальто и сверкающих палаццо, он прошел бы черной тенью, живым упреком праздности, напоминая, что свобода — это не карнавал, а суровый долг. Его жизнь превратилась в грандиозный заговор длиной в полвека. Основав «Молодую Италию», он доверил судьбу страны тем, кому не было сорока, веря, что только юная кровь способна на жертву. Мадзини стал невидимым дирижером европейских революций, мастером масок и шифров. Из лондонских трущоб и швейцарских убежищ он рассылал тысячи писем, написанных мелким, как бисер, почерком на папиросной бумаге — каждое такое письмо было зарядом динамита под тронами монархов. По словам австрийской охранки он был «самым опасным человеком Европы», способным проскользнуть сквозь кордоны полиции в платье нищего или ливрее слуги, вечно неуловимый «апостол революции», чьим единственным имуществом были стопки прокламаций и вера в девиз «Бог и Народ».

Но за этим стальным фасадом скрывался человек пронзительной нежности. В часы самого глубокого отчаяния, когда его восстания захлебывались в крови, а друзья всходили на эшафот, Мадзини изливал душу на струнах гитары. В тесных съемных комнатах, под аккомпанемент дождя, он играл генуэзские мелодии, а его единственными верными слушателями были канарейки. Этот человек, чей голос заставлял Гарибальди браться за меч, а Маркса — вступать в яростные споры, мог часами выхаживать больную птицу, деля с ней последние хлебные крошки. В этом был его величайший конфликт: фанатичный архитектор восстаний, посылавший тысячи на смерть ради идеи, и трагичный затворник с гитарой и канарейкой.

Его влияние было колоссальным, но горьким. Он вдохновил Гарибальди на подвиги, но позже проклял его за союз с королем, ибо для Мадзини правда не знала компромиссов. Он мечтал о «Единых Штатах Европы», предвосхищая будущее на столетие вперед, но оставался непонятым радикалом для современников-прагматиков вроде Кавура. И когда в 1866 году Венеция наконец стала итальянской, а над Гранд-каналом взвился триколор, Мадзини не ощутил триумфа. Он видел, как его мечта о великой Республике превращается в обычное королевство, и это стало его личной Голгофой.

Он умер в 1872 году в Пизе, скрываясь под именем «Джордж Браун» — вечный изгнанник даже на родной земле. Этот медный барельеф на Calle Larga Mazzini, что сегодня смотрит на поток туристов у Риальто, запечатлел именно этот итог: суровый профиль человека, который выдумал Италию в своем воображении и выстрадал её в реальности, но так и не нашел в ней своего места.